Метка: про ароматы

Что здесь страшнее: ужас или красота?

Когда искушают по-настоящему, присылают целую труппу!
«Пейзаж с искушением святого Антония» Иоахима Патинира — это многослойная мистерия, и каждое видение здесь как новый акт в пьесе о падении и спасении, разворачивающийся на фоне грозящего миру апокалипсиса.

Акт первый. Обман близости
На переднем плане мы видим кульминацию. Антоний теряет равновесие, побеждённый натиском реальности. К нему склоняются красивые женщины в платьях по последней фламандской моде. Одна протягивает яблоко изящной рукой, приглашая в их понятный, роскошный, чувственный мир. Рядом суетится уродливая старуха, а сзади обезьянка-черт тянет одежду Антония. Соблазн тут красив, но за молодостью прячется старость, а за человеческим обликом — животное начало. Их запах — это дорогие восточные благовония, пудра, молодая кожа и сладкая гниль перезрелого плода.

Акт второй. Искушение толпой
Справа, на реке, мы замечаем следующий уровень. Лодка с обнажёнными девицами и мужчинами — это образ коллективного, почти языческого веселья. От этого зрелища святой убегает. Бегство показывает, что искушение его задело, вывело из равновесия. Этот акт пахнет влажным речным туманом, потом, перебродившим пивом и воском ночных светильников.

Акт третий. Кошмар немощи
На третьем плане, в закопчённой палатке, черти почти связали Антония. Это искушение отчаянием, физической немощью, ощущением проигранной борьбы. Он связан, но ещё не сломлен. Воздух здесь пропитан запахом гари, страха и холодного железа.

Небеса, разодранные монструозной битвой, трубят над всем этим враждебным пейзажем. Скалы смотрят как стражи преисподней, а свет лишь выхватывает новые ужасы. Перед нами вселенная, где сама природа стала инструментом пытки.
Чем пахнет эта вселенная целиком?
Это был бы диссонирующий парфюм: озоновый заряд грозы и горькая зелень в начале, приторная сладость фрукта, яблока, с пудрой, кожей и дымом в сердце, влажная глина, холодный камень и горелая ветошь в основе.
Художник показывает разную природу искушения. Сначала соблазнил красотой и удовольствием, потом вызвал панику и заставил бежать, и наконец, скрутил в темноте, воспользовавшись усталостью. Святой, падающий, бегущий и связанный, проходит через все круги испытания. Но мне кажется, что его победа — не в триумфе, она в том, чтобы, пройдя через все три акта этого адского театра, в конце концов просто остаться собой.

Нидерландский живописец Патинир сделал пейзаж главным героем своих картин, самостоятельной вселенной, живущей по своим законам. Он создал для зрителя идеальную топографию, где и камень, и река, и линия утёса имели значение.

Пространство выстроено тремя планами и двумя берегами, распинающие в разные стороны лодку…

На первом плане представлен тихий диалог камня и нежной, молодой травы. Жизнелюбие зелёного цвета развивается и дальше, но тут, в середине, появляется лодка Харона с душой, как точка отсчёта. Извилистые реки, тропинки, замки на холмах — это земная жизнь, оставленная позади… Мир узнаваемых форм и земных дорог, который душа покидает. Звучит двоемирие берегов, слышите? Выбирайте! Справа — путь в Рай: замок, зелёные луга, свет. Слева — врата Ада: огненные пещеры, чудовищные строения, мрак. Пейзаж здесь становится воплощённым приговором, географией вечной участи души.

Третий план слева растворяется в бледной, холодной лазури. Это горные пики, туманные дали, бесконечность, это символ непостижимого, абстрактного, лежащего за гранью человеческого понимания.

Патинир пишет воздух. Его краски словно состояния души: зелёная даль — ностальгия, холодная синева — страх и трепет.

Картина создавалась для образованного зрителя, для того, кто искал в искусстве пространство мысли. Патинир дал ему целую вселенную для медитации о жизни, смерти и пути, где главным проводником выступает сам ландшафт, превращённый в моральный выбор.

Созерцая эту работу, можно ощутить её запах. Сырость речной воды у лодки. Аромат влажной земли на райском берегу, запах цветов, хвои, трав. Едкий, сернистый дымок со стороны адских врат. И что-то альдегидно-абстрактное там, вдали…

Пейзажи Питера Брейгеля малы по размеру, но затягивают зрителя без спросу. И с первого шага понимаешь: здесь царит свой закон. Его диктует не человек, а глухая, хрустящая тишина после метели. Мир Брейгеля в «Охотниках на снегу» — это вселенная, затаившая дыхание в зимней спячке.

Спускаясь с холма, охотники возвращаются в лоно общины. Они идут с пустыми руками, с усталыми собаками. Они не покорители пространства, а его часть, такая же, как голые ветви деревьев на склоне. Их неудача вписана в порядок вещей, как вписан в него закат или восход.

Брейгель выстраивает этот замерзший космос с математической точностью. Диагональ холма ведет взгляд вниз, к поселению. Замёрзшая река рассекает пространство, уводя к сизым горам на горизонте. Вертикали деревьев и колоколен прошивают белизну снега, как пунктирные линии нотного стана. А бесчисленные фигурки на льду — словно лёгкие музыкальные украшения, оживляющие монотонный бас зимнего пейзажа.

Над всем этим нависает небо. Оно того же сложного оттенка, что и замерзшая вода. Оно не обещает перемен, но констатирует факт: зима, холод, пауза. В Европе никогда не было так холодно, как в те века…

Посмотрите за окно сейчас, там так же? А теперь еще раз внимательнее, сквозь серую дымку декабря?
Да, в этой паузе кипит сосредоточенная, экономная жизнь. Дымок из труб говорит нам о тепле в домах. Люди рубят и везут хворост, разводят огонь. Это не борьба со стихией, а сотрудничество с ней. Знание её правил. Ритм жизни.

Этот пейзаж обладает ольфакторной памятью.
Он хранит запах колкого морозного воздуха, обжигающего ноздри.
Дым сырых поленьев из печных труб.
Терпкий дух мокрой собачьей шерсти и опаленной щетины свиньи.
Лёгкое дыхание ледяной воды и промёрзшей земли.
Это запах принятого миропорядка. Здесь нет ужаса перед зимой, только уважительное и стоическое сосуществование с ней.

Глядя на это полотно, я понимаю, что тут не посторонний зритель. Я — одна из тех малых фигурок на льду, навсегда вписанная в этот безупречный, холодный и безмерно мудрый замысел природы и художника.

Чувствуете?