Композиция в натюрморте. Часть 4: различия между правой и левой сторонами картины

В вопросе восприятия картины существуют как объективные, так и субъективные моменты. Каждый зритель обладает своим восприятием, основанным на богатом или бедном зрительском опыте, на характере образования, интересах, на индивидуальных психологических особенностях. Однако есть одна особенность восприятия зрительного образа, объединяющее всех европейцев – это осознание информации слева направо. Безусловно, здесь отразилась европейская традиция чтения и написания текста.

Этот важный момент восприятия композиции отметил Б.Р. Виппер: «Нет никакого сомнения, что по воле художника мы воспринимаем одну сторону картины чуть раньше, чем другую, рассматривая ее как начало, другую же как завершение. «…» иными словами, всякая картина развертывается для нас не только в пространстве, но и во времени»[1].

И действительно, сравнивая подлинные картины и зеркально отраженные, можно увидеть огромную разницу. Например, в натюрморте типа vanitas Стенвейка изображены символы бренности бытия: череп, пустой саквояж, как аллегория последнего путешествия в мир иной, потухшая свеча, а также в сравнении показана тщета земных радостей: лютня, трубка, табак, кувшин, книги. По сути своей картина повествует о неизбежной смерти, в доказательство этому можно привести падающий луч света, пересекающий картину по диагонали слева направо, а также распределение предметов по типу «с горки – вниз», ведь стол кончается, а дальше пустота. Но говорить о пессимистическом «конце света», который когда-нибудь состоится для каждого человека, можно только в том случае, если «читаешь» картину слева направо. Если же мы посмотрим на зеркально отраженный вариант, то напротив, возникнет – четкое ощущение радости, райского света, льющегося из будущего, освещающего сумерки земной жизни. В такой интерпретации пропадает осуждение земных наслаждений: распакованный саквояж, вино, лютня, книги – здесь, наоборот, могут говорить о грядущих радостях. Картина полностью изменила свое настроение, зеркально отразился не только ее сюжет, но смысловое значение.

И здесь опять мы можем обратиться к комментариям Виппера: «Правая сторона имеет другую декоративную звучность, иную эмоциональную насыщенность, чем левая. Можно утверждать, что настроение картины определяется тем, что происходит в правой стороне – там композиция говорит, так сказать, последнее слово»[2].

Кульминация действия натюрморта часто приходится на правую сторону – будь это скомканная скатерть, упавший предмет, многочисленные пересечения предметов или вертикальная доминанта. И это, наверное, логично, если следовать логике восприятия «справа налево», из прошлого в будущее. Если все самое интересное случится вначале, то зачем же смотреть дальше?

В натюрморте Виллема Кальфа действие начинается с верхушки очищенного лимона – самого яркого героя, выделенного светящимся жёлтым цветом, далее спираль шкурки приводит нас к самому лимону, чьей кислой мякотью мы наслаждаемся, представляя как брызжет сок и струится аромат, когда тонкий нож впивается в нежное фруктовое тело, далее чуть в тени мы замечаем неочищенный апельсин с листочком, и наконец, наш взгляд почти на ощупь находит стеклянный бокал с водой, а далее – сумерки какого-то непонятно пространства, последние блики и все тает в полумраке… Эта фантастическая мимолетность, эта чудесная симфония звуков, запахов, ощущений, цветов разрушается, если сначала увидеть апельсин, а потом вдруг внимание зрителя притянет ярко-жёлтая верхушка лимона, а потом начнет раскручиваться его спираль, и перед нами не шедевр, а сумбур красиво написанных предметов.

Натюрморт – жанр, изображающий вещи, предметы быта, что связано напрямую с жизнью человека, с его привычками[3]. Часто в натюрмортах изображаются посуда, предметы сервировки – ножи, ложки, вилки, будто приглашающие зрителя воспользоваться приглашением и приступить к трапезе. В связи с этим приглашающим характером многих завтраков, закусок и накрытых столов можно заметить особенность расположения столовых предметов: в большинстве случаев они разложены так, будто ими пользовался правша (иллюстрация выше). И если отразить картину слева направо, то мы увидим натюрморты для левшей: ложки, ножи, и даже лютня, (которую музыкант скорее возьмет левой рукой) в отраженной картине для правшей расположены неудобно. Интересно, сколько же было художников правшей и левшей в рассматриваемый период?


[1] Виппер Б.Р. Введение в историческое изучение искусства, М., 2004, стр.238
[2] Виппер Б.Р. Введение в историческое изучение искусства, М., 2004., стр.238-239
[3] Габричевский А.Г. Морфология искусства, 2002 г. М.: «…в пределах сознательного и организованного общения между людьми, т.е. в пределах культурного и социального целого, значение термина «вещь» неминуемо расширяется и обогащается конкретным содержанием: вместо отвлеченной вещи как «чистого средства», как «идеальной точки приложения нашего действия», мы всегда имеем дело с «социальной вещью», с вещью, так или иначе, обросшей смысловыми моментами…»


Украинский модерн: Ф.Г. Кричевский

Фёдор Григорьевич Кричевский (1879 – 1947) – интереснейший художник рубежа веков. Он проявил себя как талантливый живописец и педагог, воспитав целое поколение художников: Т. Яблонскую, В. Костецкого, Г. Мелихова, С. Григорьева и других. Учился Фёдор Григорьевич в в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1896—1901), затем в Петербургской Академии Художеств. Кроме того, стажировался в Австрии, в мастерской Густава Климта. Влияние австрийского мастера и его знаменитой ступенчатой композиции – заметно в некоторых работах Кричевского. После заграничного путешествия в качестве пенсионера Академии Кричевский осел в Киеве, где в 1913 году начал преподавать в Киевском художественном училище, а в 1914 года стал его директором.

И.Е. Репин “Бурлаки на Волге”

“Так, например, когда я был уже в Париже в качестве пенсионера Академии художеств, в мастерской А. П. Боголюбова зо встречал я многих русских, смотревших на меня с нескрываемым любопытством, не без иронии: «Ах, да, ведь вы знаменитость, слыхали, слыхали: вы там написали каких-тu рыбаков. Как же! Прогремели». А министр путей сообщения Зеленой сразу начальнически напал на меня в присутствии Боголюбова у него же в мастерской:
– Ну, скажите, ради бога, какая нелегкая вас дернула писать эту нелепую картину? Вы, должно быть, поляк? .. Ну, как не стыдно – русский? .. Да ведь этот допотопный способ транспортов мною уже сведен к нулю, и скоро о нем не будет и помину. А вы пишете картину, везете ее на всемирную выставку в Вену и, я думаю, мечтаете найти какого-нибудь глупца богача, который приобретет себе этих горилл, наших лапотников! .. Алексей Петрович, – обращается он к Боголюбову, которому как заслуженному профессору поручено было Академией художеств наблюдение за пенсионерами, – хоть бы вы им внушили, этим господам нашим пенсионерам, чтобы, будучи обеспечены своим правительством, они были бы патриотичнее и не выставляли бы отрепанные онучи напоказ Европе на всемирных выставках … Ну, скажите, мог ли я после этой тирады сказать министру путей сообщения, что картина писалась по заказу великого князя Владимира Александровича и принадлежит ему?! Или еще позже: – А скажите, пожалуйста, кому принадлежит ваша великолепная картина «Бурлаки на Волге»? Какие типы! Забыть не могу. Это была самая выдающаяся картина в русском жанре … И в Вене немец Пехт дал о ней блестящий отзыв; особенно о солнце в картине и о наших типах, еще живых скифах. А где она? Разумеется, в Третьяковской галлерее, но я не помню … Да где же иначе? Какому же она может частному лицу принадлежать? И как это ее не запретили вам для выставки? Воображаю, как двор и аристократия ненавидят эту картину, как и нашего поэта-гражданина Некрасова! Вот ее проклинают, наверно, в высших сферах! И вы там на плохом счету. А картина между тем в то время висела уже в биллиард ной комнате великого князя, и он мне жаловался, что стена вечно пустует; ее все просят у него на разные европейские выставки. А надо правду сказать, что великому князю картина эта искренне нравилась. Он любил объяснять отдельные характеры на картине: и расстригу попа Канина, и солдата Зотова, и нижегородского бойца, и нетерпеливого мальчишку – умнее всех своих старших товарищей; всех их знал великий князь, и я слышал собственными ушами, с каким интересом он объяснял все до самых последних намеков даже в пейзаже и фоне картины”.

И.Е.Репин. Далёкое близкое. с. 284-285

Ян Вермеер и голландская живопись XVII века

Прекрасный французский сериал, посвящённый истории мировой живописи. Сегодня серия посвящена картине голландского живописца XVII века Яну Вермееру, “Астроном”.

Мотивы средневековья в архитектуре стиля модерн в Риге

Вопрос “чистоты” и новизны стиля модерн, проявившегося ярко и самобытно в европейской архитектуре начала XX века, остаётся открытым. Считать ли нео-стили, романтические веяния, ретроспективизм и очевидные заимствования из стилей прошлого – тоже модерном? Думаю, что чем дальше во времени от этого периода мы будем находиться, тем больше вероятности, что эти направления будут объединяться в единый термин “модерн”, который сейчас ассоциируется с чем-то безусловно красивым, изящным, немного вычурным, цветным, вьющимся и подвижным.
Внеся в архитектурный язык принципиально новые понятия: орнаментальный мотив “удар бича“, большие оконные проёмы (иногда необычной формы), асимметричные фасады, удобные интерьеры, активное использование металлических конструкций, цвета и фактуры, etc. – одновременно с этим, стиль модерн впитал традиции прошлого. И частенько архитекторы виртуозно цитируют мотивы разных стилей, особенно загадочного и далёкого средневековья. Иногда достаточно небольшого визуального намёка, чтоб возникла та или иная ассоциация.
Что такое романская архитектура по быстрым воспоминаниям? Это мощная кладка и бойницы, пузатые башни укреплений и зубцы. А если надо запечатлеть готику как мимолётный, быстрый скетч, сделанный на ступенях перед собором? Скорее всего, надо нарисовать быстрый ритм вертикальных прямых, множество элементов: узких, стремящихся ввысь, параллельных, острых.
Фасады средневековых зданий увенчаны щипцами, шпилями, острыми пиками наверший, башенками. Готика в городах северной Германии, Польше или Нидерландах имеет свои узнаваемые черты, это прежде всего, ступенчатые фронтоны, словно короны-кокошники, украшающие фасады домов.
Достаточно некоторых намёков, лёгкий абрис – и вот уже нам заманчиво-интересно смотреть на дом, рифмующий далёко прошлое с современностью. Некоторые архитектурные решения в модерне Риги в этом смысле точны, аутентичны и уместны. Можно посмотреть настоящее средневековье в старом городе, а потом прогуляться по улице Альберта, Бривибас, заметив красивые цитаты и мотивы в архитектуре начала XX века.



  • Рига. Модерн. Образы и детали – традиции в архитектуре Риги. Текст: А. Брудерис, перевод: В. Ругайс, 2007