Рубрика: Старинная живопись

Что здесь страшнее: ужас или красота?

Когда искушают по-настоящему, присылают целую труппу!
«Пейзаж с искушением святого Антония» Иоахима Патинира — это многослойная мистерия, и каждое видение здесь как новый акт в пьесе о падении и спасении, разворачивающийся на фоне грозящего миру апокалипсиса.

Акт первый. Обман близости
На переднем плане мы видим кульминацию. Антоний теряет равновесие, побеждённый натиском реальности. К нему склоняются красивые женщины в платьях по последней фламандской моде. Одна протягивает яблоко изящной рукой, приглашая в их понятный, роскошный, чувственный мир. Рядом суетится уродливая старуха, а сзади обезьянка-черт тянет одежду Антония. Соблазн тут красив, но за молодостью прячется старость, а за человеческим обликом — животное начало. Их запах — это дорогие восточные благовония, пудра, молодая кожа и сладкая гниль перезрелого плода.

Акт второй. Искушение толпой
Справа, на реке, мы замечаем следующий уровень. Лодка с обнажёнными девицами и мужчинами — это образ коллективного, почти языческого веселья. От этого зрелища святой убегает. Бегство показывает, что искушение его задело, вывело из равновесия. Этот акт пахнет влажным речным туманом, потом, перебродившим пивом и воском ночных светильников.

Акт третий. Кошмар немощи
На третьем плане, в закопчённой палатке, черти почти связали Антония. Это искушение отчаянием, физической немощью, ощущением проигранной борьбы. Он связан, но ещё не сломлен. Воздух здесь пропитан запахом гари, страха и холодного железа.

Небеса, разодранные монструозной битвой, трубят над всем этим враждебным пейзажем. Скалы смотрят как стражи преисподней, а свет лишь выхватывает новые ужасы. Перед нами вселенная, где сама природа стала инструментом пытки.
Чем пахнет эта вселенная целиком?
Это был бы диссонирующий парфюм: озоновый заряд грозы и горькая зелень в начале, приторная сладость фрукта, яблока, с пудрой, кожей и дымом в сердце, влажная глина, холодный камень и горелая ветошь в основе.
Художник показывает разную природу искушения. Сначала соблазнил красотой и удовольствием, потом вызвал панику и заставил бежать, и наконец, скрутил в темноте, воспользовавшись усталостью. Святой, падающий, бегущий и связанный, проходит через все круги испытания. Но мне кажется, что его победа — не в триумфе, она в том, чтобы, пройдя через все три акта этого адского театра, в конце концов просто остаться собой.

Хочется войти в эту картину или подождать? Что чувствуете? Чем пахнет? Что это для вас?

Две фигуры стоят в очереди, в центре всеобщей суеты, которая их будто не касается. Мужчина с пилой на плече, женщина — на ослике. Брейгель делает так, чтобы мы не узнали их, чтобы мы смотрели на них, как на обычных бедняков в этой толпе, пришедших поставить галочку в бюрократическом отчёте габсбургской римской империи. Скрытность главных героев может быть связана со временем создания картины, 1566 годом, иконоборчеством, когда католики часто были вынуждены исповедовать свою веру тайно.

Вифлеем Брейгеля — это фламандская деревня, застывшая в хрустальный, ледяной день. Здесь ждут мессию? Нет, здесь режут свинью. Дети катаются на коньках по льду, вмерзшему в деревенский пруд. Люди греются у костра. Небольшой, изолированный дом справа от центра предназначен для прокаженных. Разрушенный замок в правом верхнем углу и небольшая церковь в левом верхнем углу могут быть символами Ветхого и Нового Завета, а могут быть просто приметами времени.

Мир настолько погружён в свои будничные дела, что чудо становится в нём невидимым. Оно приходит не в сиянии и ангельских песнопениях, а в виде усталой пары, которая должна заплатить налог за то, чтобы родить Спасителя мира. И в этом вся безжалостная мудрость художника.

Какой запах мы чувствуем, глядя на эту сцену?
Это не ладан и не смирна. Это запах ледяного воздуха, в котором висит дым из десятков печных труб.
Это адреналиновый дух крови свежезабитой свиньи, смешанный с запахом мокрой шерсти и снега.
Это восковый чад от свечи в окне и далёкий аромат тёмного пива, доносящийся из таверны «In die Swane» («В лебеде»), причудливо устроенной в дупле дерева.
Это запах жизни, грубой, настоящей, неочищенной.
Брейгель будто говорит: «Бог пришёл не в храм. Он пришёл к каждому из нас, даже на перепись населения, в толчею, в грязь, в бюрократию. Он прошёл тем же путём, что и все. И никто не обернулся».

«Перепись в Вифлееме» — это притча о неведении. О том, как мы, погружённые в свои свинарники и ледовые катки, в свои долги и отчёты, можем пропустить самое главное. Оно будет стоять смиренно в очереди рядом с нами, и мы, занятые своими делами, даже не поднимем глаз.

Простите, если это вас абьюзит, как говорится, но, мне кажется, что все мы до сих пор — в том Вифлееме…

Если вернуться к парфюмерным ассоциациям, то мне вспомнился Lalique «Encre Noire», он дает ту самую мрачноватую, влажную, минеральную глубину зимнего пейзажа Брейгеля. И еще фотореализм Demeter «Snow», это и есть тот самый запах первого чистого снега, морозного воздуха и лёгкой ледяной пыли. Он однонотный, простой, но фоторелистичный.

Нидерландский живописец Патинир сделал пейзаж главным героем своих картин, самостоятельной вселенной, живущей по своим законам. Он создал для зрителя идеальную топографию, где и камень, и река, и линия утёса имели значение.

Пространство выстроено тремя планами и двумя берегами, распинающие в разные стороны лодку…

На первом плане представлен тихий диалог камня и нежной, молодой травы. Жизнелюбие зелёного цвета развивается и дальше, но тут, в середине, появляется лодка Харона с душой, как точка отсчёта. Извилистые реки, тропинки, замки на холмах — это земная жизнь, оставленная позади… Мир узнаваемых форм и земных дорог, который душа покидает. Звучит двоемирие берегов, слышите? Выбирайте! Справа — путь в Рай: замок, зелёные луга, свет. Слева — врата Ада: огненные пещеры, чудовищные строения, мрак. Пейзаж здесь становится воплощённым приговором, географией вечной участи души.

Третий план слева растворяется в бледной, холодной лазури. Это горные пики, туманные дали, бесконечность, это символ непостижимого, абстрактного, лежащего за гранью человеческого понимания.

Патинир пишет воздух. Его краски словно состояния души: зелёная даль — ностальгия, холодная синева — страх и трепет.

Картина создавалась для образованного зрителя, для того, кто искал в искусстве пространство мысли. Патинир дал ему целую вселенную для медитации о жизни, смерти и пути, где главным проводником выступает сам ландшафт, превращённый в моральный выбор.

Созерцая эту работу, можно ощутить её запах. Сырость речной воды у лодки. Аромат влажной земли на райском берегу, запах цветов, хвои, трав. Едкий, сернистый дымок со стороны адских врат. И что-то альдегидно-абстрактное там, вдали…

Иероним Босх — один из самых загадочных художников Северного Возрождения, чья живопись наполнена аллегориями о грехе и мистицизмом (сегодня именно об этом).

Я воспринимаю живопись Босха блестящей визуальной проповедью, где он излагает тем языком, какой ему доступен, устрашающие подробности наказания грешников на адских территориях.

Смыслы его образов близки к традиции книг «Ars moriendi». Эти тексты были написаны как реакция последствий ужасов Чёрной смерти. То есть умирали так часто, что этот процесс уже надо было как-то осмыслить.

Книга была очень популярна и явилась первым в западной литературной традиции руководством к смерти и умирания. Что сказать? Почти египетская Книга мертвых в европейском варианте. И Босх тут рядом.

Запахи босхианских грехов. Греховные благовония: запахи ада и порока

В «Саду земных наслаждений» и «Страшном суде» Босх изображает адские сцены, где запах серы, гари и разложения становится почти осязаемым.

• Сера и пепел — символы дьявольских мук.
• Гниющие плоды и тела — напоминание о тленности плоти.
• Дым от пожаров — как метафора вечного проклятия.

Эти «ароматы» подчеркивают отвратительность греха, заставляя зрителя не только видеть, но и чувствовать ужас происходящего. Как насчёт ольфакторных иллюстраций? Духи, музей… Лично я бы как-нибудь обошлась. Хотя… Может, это вызов парфюмеру!

Райские благоухания: тонкие ноты рая
В левой створке «Сада земных наслаждений» изображен Эдем, где, по логике Босха, должны царить чистые, свежие запахи:

• Цветущие растения (лилии, земляника) — символы невинности.
• Вода и утренняя роса — ощущение первозданной чистоты.
• Древесная смола — отсылка к Древу жизни.

Эти ароматические образы создают контраст с вонью ада, усиливая идею выбора между добром и злом. Считается, что райский сад — мир без насилия. Однако на картине постоянно кто-то на кого-то охотится, птица ест лягушку, кошка несет в зубах мышь. Босха интересует вопрос, откуда взялось зло — от дьявола или от Бога как неотъемлемая часть мира.

Алхимические и аптечные ароматы
Босх скорее всего интересовался средневековой медициной и алхимией, что отразилось в деталях:

• Ладан и мирра — священные благовония — намёк на них мы видим, например, в сцене с волхвами.
• Травы, коренья и зелья (в сценах с «врачами-шарлатанами») — символ тщетности человеческих попыток обмануть природу.
  
• Человеческие запахи: от телесности к разложению
• Художник часто изображает обнаженные тела, но не в идеализированной форме, а с отсылкой к их физической природе:
• Пот и плоть (в сценах оргий) — напоминание о греховности.
• Запах кожи, крови и праха, как мотив «Memento mori».
  

В продолжении наших рассуждений о запахах в картинах И. Босха, хотела поделиться с вами рассуждениями своей коллеги. Пишет исследователь ольфакторной темы Софья Беженуца:

«…рассказать о том, как менялись значения запаха серных соединений начиная с этого периода и до промышленной революции. Долгое время сера воспринималась как исключительно дьявольская субстанция, источающая зловоние, происходящее из самого ада. Часто серные миазмы фигурируют в судебных документах XVI-XVII веков как доказательство виновности подозреваемых в ведьмовстве, дьяволопоклонстве и распространении эпидемий. Однако к концу XVII столетия негативная коннотация уступает позитивной: широкое употребление серы в промышленности, её прагматическая польза и привычка населения к её запаху, который прочно обосновался в ольфакторном фоне города, вытесняют ассоциативно-мнемоническую связку с демоническим. Вплоть до того, что жители Лондона в качестве «благовонного» средства борьбы с болезнетворными миазмами начинают жечь серу наравне с ладаном. Серные лечебные ванны, получившие распространение столетием позже, и вовсе укрепили ассоциативную связь этого запаха со здоровьем».

Рекомендую к просмотру видео по теме. Это же видео выложено Вконтакте.

Пишу сейчас одну статью по мотивам конференции «Сады на бумаге». И нашла любопытный и милый сюжет. Делюсь!

Представьте себе идеальный сад, где дети не просто гуляют, а учатся добру и вере. Именно таким задумал свой Маленький Райский сад Йозеф Фурттенбах — архитектор и садовый дизайнер, работавший в первой половины XVII века.

Уроженец немецкого Ульма, Фурттенбах учился на архитектора, десять лет провёл в Италии, а вернувшись, решил превратить родной город в место, где красота сочетается с пользой. Его сад стал частью школьного проекта, но не обычным зелёным уголком, а настоящим учебным пособием под открытым небом.

Как был устроен этот необычный сад?

Фурттенбах верил, что сад должен «пробуждать добрые мысли в детях» и вдохновлять их на благочестивые поступки. Поэтому он спроектировал его в виде квадрата с четырьмя входами и дорожками, образующими крест, как символ и христианской веры, и древнего образа райского сада. В центре стоял павильон, где ученики сдавали экзамены. А вокруг четыре цветущих участка с фруктовыми деревьями, разделённые туннельными беседками. На каждом перекрёстке журчал фонтан, создавая ощущение мини-рая.

Уроки среди цветов

Но это был не просто красивый сад — он учил. В одной части дети видели Адама и Еву с надписью, напоминающей о грехопадении:
«Через грехопадение Адама, на земле сада,
Человечество, увы, его погибель нашло»

А рядом статуя воскресшего Христа с обнадёживающими словами:

«На земле сада, где лежал мертвый Христос,
Человечество теперь освобождено»