Автор: admin

Что здесь страшнее: ужас или красота?

Когда искушают по-настоящему, присылают целую труппу!
«Пейзаж с искушением святого Антония» Иоахима Патинира — это многослойная мистерия, и каждое видение здесь как новый акт в пьесе о падении и спасении, разворачивающийся на фоне грозящего миру апокалипсиса.

Акт первый. Обман близости
На переднем плане мы видим кульминацию. Антоний теряет равновесие, побеждённый натиском реальности. К нему склоняются красивые женщины в платьях по последней фламандской моде. Одна протягивает яблоко изящной рукой, приглашая в их понятный, роскошный, чувственный мир. Рядом суетится уродливая старуха, а сзади обезьянка-черт тянет одежду Антония. Соблазн тут красив, но за молодостью прячется старость, а за человеческим обликом — животное начало. Их запах — это дорогие восточные благовония, пудра, молодая кожа и сладкая гниль перезрелого плода.

Акт второй. Искушение толпой
Справа, на реке, мы замечаем следующий уровень. Лодка с обнажёнными девицами и мужчинами — это образ коллективного, почти языческого веселья. От этого зрелища святой убегает. Бегство показывает, что искушение его задело, вывело из равновесия. Этот акт пахнет влажным речным туманом, потом, перебродившим пивом и воском ночных светильников.

Акт третий. Кошмар немощи
На третьем плане, в закопчённой палатке, черти почти связали Антония. Это искушение отчаянием, физической немощью, ощущением проигранной борьбы. Он связан, но ещё не сломлен. Воздух здесь пропитан запахом гари, страха и холодного железа.

Небеса, разодранные монструозной битвой, трубят над всем этим враждебным пейзажем. Скалы смотрят как стражи преисподней, а свет лишь выхватывает новые ужасы. Перед нами вселенная, где сама природа стала инструментом пытки.
Чем пахнет эта вселенная целиком?
Это был бы диссонирующий парфюм: озоновый заряд грозы и горькая зелень в начале, приторная сладость фрукта, яблока, с пудрой, кожей и дымом в сердце, влажная глина, холодный камень и горелая ветошь в основе.
Художник показывает разную природу искушения. Сначала соблазнил красотой и удовольствием, потом вызвал панику и заставил бежать, и наконец, скрутил в темноте, воспользовавшись усталостью. Святой, падающий, бегущий и связанный, проходит через все круги испытания. Но мне кажется, что его победа — не в триумфе, она в том, чтобы, пройдя через все три акта этого адского театра, в конце концов просто остаться собой.

Хочется войти в эту картину или подождать? Что чувствуете? Чем пахнет? Что это для вас?

Две фигуры стоят в очереди, в центре всеобщей суеты, которая их будто не касается. Мужчина с пилой на плече, женщина — на ослике. Брейгель делает так, чтобы мы не узнали их, чтобы мы смотрели на них, как на обычных бедняков в этой толпе, пришедших поставить галочку в бюрократическом отчёте габсбургской римской империи. Скрытность главных героев может быть связана со временем создания картины, 1566 годом, иконоборчеством, когда католики часто были вынуждены исповедовать свою веру тайно.

Вифлеем Брейгеля — это фламандская деревня, застывшая в хрустальный, ледяной день. Здесь ждут мессию? Нет, здесь режут свинью. Дети катаются на коньках по льду, вмерзшему в деревенский пруд. Люди греются у костра. Небольшой, изолированный дом справа от центра предназначен для прокаженных. Разрушенный замок в правом верхнем углу и небольшая церковь в левом верхнем углу могут быть символами Ветхого и Нового Завета, а могут быть просто приметами времени.

Мир настолько погружён в свои будничные дела, что чудо становится в нём невидимым. Оно приходит не в сиянии и ангельских песнопениях, а в виде усталой пары, которая должна заплатить налог за то, чтобы родить Спасителя мира. И в этом вся безжалостная мудрость художника.

Какой запах мы чувствуем, глядя на эту сцену?
Это не ладан и не смирна. Это запах ледяного воздуха, в котором висит дым из десятков печных труб.
Это адреналиновый дух крови свежезабитой свиньи, смешанный с запахом мокрой шерсти и снега.
Это восковый чад от свечи в окне и далёкий аромат тёмного пива, доносящийся из таверны «In die Swane» («В лебеде»), причудливо устроенной в дупле дерева.
Это запах жизни, грубой, настоящей, неочищенной.
Брейгель будто говорит: «Бог пришёл не в храм. Он пришёл к каждому из нас, даже на перепись населения, в толчею, в грязь, в бюрократию. Он прошёл тем же путём, что и все. И никто не обернулся».

«Перепись в Вифлееме» — это притча о неведении. О том, как мы, погружённые в свои свинарники и ледовые катки, в свои долги и отчёты, можем пропустить самое главное. Оно будет стоять смиренно в очереди рядом с нами, и мы, занятые своими делами, даже не поднимем глаз.

Простите, если это вас абьюзит, как говорится, но, мне кажется, что все мы до сих пор — в том Вифлееме…

Если вернуться к парфюмерным ассоциациям, то мне вспомнился Lalique «Encre Noire», он дает ту самую мрачноватую, влажную, минеральную глубину зимнего пейзажа Брейгеля. И еще фотореализм Demeter «Snow», это и есть тот самый запах первого чистого снега, морозного воздуха и лёгкой ледяной пыли. Он однонотный, простой, но фоторелистичный.

Нидерландский живописец Патинир сделал пейзаж главным героем своих картин, самостоятельной вселенной, живущей по своим законам. Он создал для зрителя идеальную топографию, где и камень, и река, и линия утёса имели значение.

Пространство выстроено тремя планами и двумя берегами, распинающие в разные стороны лодку…

На первом плане представлен тихий диалог камня и нежной, молодой травы. Жизнелюбие зелёного цвета развивается и дальше, но тут, в середине, появляется лодка Харона с душой, как точка отсчёта. Извилистые реки, тропинки, замки на холмах — это земная жизнь, оставленная позади… Мир узнаваемых форм и земных дорог, который душа покидает. Звучит двоемирие берегов, слышите? Выбирайте! Справа — путь в Рай: замок, зелёные луга, свет. Слева — врата Ада: огненные пещеры, чудовищные строения, мрак. Пейзаж здесь становится воплощённым приговором, географией вечной участи души.

Третий план слева растворяется в бледной, холодной лазури. Это горные пики, туманные дали, бесконечность, это символ непостижимого, абстрактного, лежащего за гранью человеческого понимания.

Патинир пишет воздух. Его краски словно состояния души: зелёная даль — ностальгия, холодная синева — страх и трепет.

Картина создавалась для образованного зрителя, для того, кто искал в искусстве пространство мысли. Патинир дал ему целую вселенную для медитации о жизни, смерти и пути, где главным проводником выступает сам ландшафт, превращённый в моральный выбор.

Созерцая эту работу, можно ощутить её запах. Сырость речной воды у лодки. Аромат влажной земли на райском берегу, запах цветов, хвои, трав. Едкий, сернистый дымок со стороны адских врат. И что-то альдегидно-абстрактное там, вдали…

Пейзажи Питера Брейгеля малы по размеру, но затягивают зрителя без спросу. И с первого шага понимаешь: здесь царит свой закон. Его диктует не человек, а глухая, хрустящая тишина после метели. Мир Брейгеля в «Охотниках на снегу» — это вселенная, затаившая дыхание в зимней спячке.

Спускаясь с холма, охотники возвращаются в лоно общины. Они идут с пустыми руками, с усталыми собаками. Они не покорители пространства, а его часть, такая же, как голые ветви деревьев на склоне. Их неудача вписана в порядок вещей, как вписан в него закат или восход.

Брейгель выстраивает этот замерзший космос с математической точностью. Диагональ холма ведет взгляд вниз, к поселению. Замёрзшая река рассекает пространство, уводя к сизым горам на горизонте. Вертикали деревьев и колоколен прошивают белизну снега, как пунктирные линии нотного стана. А бесчисленные фигурки на льду — словно лёгкие музыкальные украшения, оживляющие монотонный бас зимнего пейзажа.

Над всем этим нависает небо. Оно того же сложного оттенка, что и замерзшая вода. Оно не обещает перемен, но констатирует факт: зима, холод, пауза. В Европе никогда не было так холодно, как в те века…

Посмотрите за окно сейчас, там так же? А теперь еще раз внимательнее, сквозь серую дымку декабря?
Да, в этой паузе кипит сосредоточенная, экономная жизнь. Дымок из труб говорит нам о тепле в домах. Люди рубят и везут хворост, разводят огонь. Это не борьба со стихией, а сотрудничество с ней. Знание её правил. Ритм жизни.

Этот пейзаж обладает ольфакторной памятью.
Он хранит запах колкого морозного воздуха, обжигающего ноздри.
Дым сырых поленьев из печных труб.
Терпкий дух мокрой собачьей шерсти и опаленной щетины свиньи.
Лёгкое дыхание ледяной воды и промёрзшей земли.
Это запах принятого миропорядка. Здесь нет ужаса перед зимой, только уважительное и стоическое сосуществование с ней.

Глядя на это полотно, я понимаю, что тут не посторонний зритель. Я — одна из тех малых фигурок на льду, навсегда вписанная в этот безупречный, холодный и безмерно мудрый замысел природы и художника.

Чувствуете?