Иллюстрация из книги XV века "Путешествие души"(Jean Galopes, Liber Peregrinationis Animae).

Иллюстрация из книги XV века «Путешествие души»(Jean Galopes, Liber Peregrinationis Animae).

Рассказ об этом натюрморте нужно начать с небольшой предыстории, которая произошла в далеком XV веке, в далекой Франции, в жанре далекой от современности книжной иллюминированной миниатюры на пергаменте.

Жан Галоп (Jean Galopes) в середине XV века перевел с французского на латынь произведение под названием «Путешествие души» (Pelerinage de l’ame). Изначально автором этого религиозного текста был Гийом Дигюлевиль (Guillaume de Digulleville), который сочинил «Путешествие» примерно на 100 лет раньше — в середине XIV века. Книга с иллюстрациями переводчика г-на Галопа была подарена герцогу Джону Бедфорду (1389-1435), который был регентом Генриха VI — последнего короля Англии из династии Ланкастеров, носившего во время Столетней войны и после неё титул «король Франции».

"Путешествие души" XV век, Франция, прегамент, 210-270 мм

"Путешествие души" XV век, Франция, прегамент, разворот ( London: Lambeth Palace)

Герцог Бедфорд любил книги, в его библиотеке было около 800 иллюминированных манускриптов, и некоторые пергаменты были созданы и иллюстрированы специально по его заказу, и являлись единственными в своем роде. На этом листе (см. ниже) изображена сцена встречи герцога Бедфорда с Жаном Галопом. Герцог внимательно рассматривает подаренный ему манускрипт «Путешествие души» и консультируется с советником. Любопытна деталь интерьера комнаты: изображенные на стене корни и ветви (немного странный элемент росписи, на мой взгляд) были геральдическими мотивами герцога и его первой жены Анны Бургундской.

 Jean Galopes, Liber Peregrinationis Animae.

Jean Galopes, Liber Peregrinationis Animae.

На другом листе изображен автор текста «Путешествие души» Гийом Дигюлевиль. Он спит, а душа его витает в высших сферах, разговаривая с Создателем. На столе Дигюлевиля лежит его недописанная книга — этот натюрморт и привлек наше внимание.

Иллюстрация к книге "Путешествие души" XV век, Франция, прегамент, 210-270 мм

Иллюстрация к книге "Путешествие души" XV век, Франция, прегамент, 210-270 мм

Несколько книг в различных ракурсах разбросаны на небольшом рабочем столе. Интересно, что все предметы написаны в разных перспективных сокращениях, от этого есть ощущение одновременного приближения-удаления, почти кинематограф. На фоне густого синего полога и красной стены — предметное разноцветье этого still life приятно глазу. Есть впечатление, что пока наш писатель путешествует в своем тонком теле, материальные тела тоже не скучают, продолжая жить, взаимодействовать, повествовать.

"Путешествие души" XV век, Франция, прегамент, фрагмент

"Путешествие души" XV век, Франция, прегамент, фрагмент

Микеланджело Меризи да Караваджо. Корзина с фруктами.

Караваджо. Корзина с фруктами. 1597 г. х.,м., 31 x 47 см Pinacoteca Ambrosiana, Milan

Караваджо. Корзина с фруктами. 1597 г. х.,м., 31x47 Pinacoteca Ambrosiana, Milan

«Слово «стОящий», по-моему, обозначает того, кто хорошо работает, то есть знает свое дело; в живописи стоящий человек тот, кто умеет хорошо писать красками и хорошо воспроизводить вещи, созданные природой» — так отвечал Микеланджело Меризи да Караваджо на допросе 14 сентября 1603 года. Жизнь этого знаменитого итальянского художника была трагической авантюрой, где криминальные происшествия встречались так же часто, как живописные откровения. Этот допрос — единственное свидетельство личных высказываний Караваджо, сохранившееся до наших дней. Но здесь есть ключевая фраза, ставшая программой его творчества: «Хорошо воспроизводить вещи, созданные природой». В этом его метод.

Натюрморт с фруктами — один из первых образцов чистого жанра still life в итальянской живописи. Здесь природа преобразована человеком: сорванные яблоки, виноград — все это обработано законами композиции и вставлено в раму. Современники художника свидетельствуют, что начинал он свой творческий путь с того, что писал автопортреты в зеркале. Подобные «зеркальные» опыты, когда рама зеркала вставляется в раму картины, приводили к эффекту искусственной натуры, выхваченной из окружающей среды. Этот натюрморт с фруктами создан в традиции trompe l’?il (обманок), когда иллюзия реальности отточена до обмана. Но тут же: условный фон, резкая тень, неясное пространство, опора, среда. В этой ранней работе Караваджо уже экспериментирует с «подвальным» (как называли его современники) освещением, когда глубокие, мрачные контрасты теней моделируют форму. Натюрморт с корзиной фруктов появляется еще раз почти в том же виде в творчестве Караваджо, в картине «Ужин в Эммаусе».

Ужин в Эммаусе. 1601, х.м., 141 x 196 см National Gallery, London

Ужин в Эммаусе. 1601, х.м., 141 x 196 см National Gallery, London

Ужин в Эммаусе. Деталь.

Ужин в Эммаусе. Деталь.

И вот здесь мы видим, как натюрморт на столе является частью сложного светотеневого построения большой многофигурной композиции. Не солируя, а исполняя аккомпанирующую партию в этой картине, корзина с фруктами грубее и обобщеннее, но она приобрела целостность со средой.

Андре Фелибьен де Аво (1619-1695) французский историк искусства критиковал творчество Караваджо за идеальное копирование натуры и в то же отсутствия собственных идей.  «Он воспроизводил лишь то, что находилось у него перед глазами и не мог отделить красивое от безобразного (…) Он не мог или не хотел изображать красивые лица, прекрасные чувства, богатые драпировки или необходимые аксессуары, которые должно было представить в картине.» Это очень точное определение, которые можно заметить на примере нашего натюрморта: битые фрукты, растрепанные листья тождественно соседствуют с целыми. Белая скатерть в «Ужине в Эммаусе» лишена красивых складок.

Но по прошествии трехсот лет все эти «недочеты» оформились в восприятии современного зрителя в мощный индивидуальный стиль. Или даже образ мышления, который повлиял на развитие европейской живописи в целом, сделав натуру основным выразительным языком живописи. Натюрморт Караваджо и правда, nature morte — мертвая натура: это застывшие в бесконечной театральной паузе действующие лица реальных предметов и людей.

История изображения предметного мира. Часть VI. Живопись авангарда.

Продолжая серию статей о предметном мире, предлагаю вам сегодня поговорить о пространстве в живописи XX века на основе тезисов статьи Елены Литвих (сборник материалов международной конференции «От Ы До» 2008 г.)

Меня заинтересовали некоторые мысли, сформулированные в этой статье. Здесь подробно не говорится о каких-то жанрах, о натюрмортах или портретах. Речь идет о принципиальных изменениях в трактовке пространства и предмета в живописи авангарда. Автор обращает внимание на тот факт, что в живописи той эпохи «пространство перестает восприниматься как «пустое», как пассивная среда, в которой размещаются предметы, а те, в свою очередь теряют автономность, как бы погружаются в окружающее пространство, растворяются в нем».

Умберто Боччони. Спиральная композиция. 1913 г.

Умберто Боччони. Спиральная композиция. 1913 г.

Эта  композиция Боччони имеет общее движение, в котором растворились фон и предметный мир, нам видны обрывки форм, привычные бытовому мышлению человека: драпировка, горшки с цветами и т.д. Натюрморт, растворенный в движении и колорите. Здесь пространство взрывает материю, рассекая ее предметы, как подтверждает сам Боччони: «Давайте провозгласим абсолютное и полное уничтожение ограничивающих и сдерживающих статую линий. Давайте расколем, откроем наши фигуры и поместим их окружение у них внутри».

Михаил Матюшин. Цветок человека.

Михаил Матюшин. Цветок человека.

В картинах Матюшина взаимодействие контрастных форм, взаимопроникновение предмета и пространства не приводит  к конфликту или взаимному уничтожению. Это результат мировоззрения художника, который воспринимал человека необходимой частью мироздания, который непосредственно переживает ощущения своей сопричастности всем явлениям природы.

В статье Литвих меня также привлекла междисциплинарная интеграция методов анализа художественного произведения. Восприятие живописи авангарда происходит в сравнении с музыкальной формой. Функция музыкальной темы и общего музыкального фона отождествляется с фигурой и фоном — в живописи. Серийный метод, появившийся в музыке Веберна, Берга, Шенберга — создает похожие процессы восприятия «главного и второстепенного», когда фон и мелодическая тема неразделимы,  когда музыкальная ткань однородна. Как точно отмечает автор статьи: «Однородность и информативная насыщенность музыкальной ткани Веберна сравнима с взаимодействием и взаимопроникновением форм в произведениях художников Матюшинской школы, а также с идеями Боччони». В связи с этим, нужно добавить, что в музыке, к примеру, Веберна создается совершенно иное восприятие времени. Линейный вектор динамично развивающегося времени (в классической традиции) в музыке авангардной сворачивается в единую структуру, где нет отдельно существующих пространства и времени.   Немного звуковых иллюстраций (А. Веберн, пьеса для фортепиано).

Единые культурные процессы, происходившие в искусстве, в частности — музыке и живописи — безусловно, подкрепляются изменением мировоззрения человечества. Распад взаимодействий «деталь и целое», » фон и предмет», которые сложились в эпоху классического искусства, открыли новые возможности выразительности.

Натюрморты со сладостями.

Отгремели фейерверки праздников, закончились рождественские каникулы, съедены все вкусности, приготовленные для новогоднего стола. А привычка лакомиться чем-то вкусненьким осталась. Эх!… Так несправедливо. Предлагаю вам, дорогие читатели, подсластить свою жизнь «кондитерскими» натюрмортами XVI-XVII веков. Написанные мастерски, реалистично, вкусно, эти натюрморты могут быть визуальным символом кондитерского производства или магазина. Итак,

Georg Flegel. Breakfast with appels, sweetmeats, bread and butter. 1566-1638, oil on wood, 30x43, Darmstadt, Landesmuseum

Georg Flegel. Breakfast with appels, sweetmeats, bread and butter. 1566-1638, oil on wood, 30x43, Darmstadt, Landesmuseum

Кондитерские изделия начинают изображаться на картинах still life примерно к XVII веку, когда сахар окончательно вытесняет мед. Возможности производства разнообразных сластей: от марципана, шоколада до засахаренных фруктов и орехов, безусловно,  возросла. Но… в такой же пропорции возросли проблемы людей с зубами, а ведь стоматологические услуги в те времена были далеко не на уровне. И все же, сахар победил здравый смысл и боязнь зубодеров. Рассматривая эти натюрморты, понимаешь, что сложно устоять. Фрукты в сиропе, в сахарной пудре, сухофрукты, печенья, белые булочки — ароматные и тающие во рту. Рецепты варенья, желе и марципана можно найти еще в текстах Нострадамуса. По аналогии с древними правилами бальзамирования, внутреннюю влагу надо заменить сахаром. Две недели подряд, каждый день фрукты нужно заливать сиропом, процеживать и снова заливать, и еще потомить на огне: «Держи на огне, пока не прочтешь до конца молитву Богородице».
Так что перед вами, дорогие читатели, не просто фрукты в сахаре — а результат многодневного труда и сложной рецептуры.

Georg Flegel. Meal with fruit and sweetmeats, oil on wood, 19.8x 2.3, Frankfurt am Main, Stadel Museum.

Georg Flegel. Meal with fruit and sweetmeats, oil on wood, 19.8x 2.3, Frankfurt am Main, Stadel Museum.

Предложенные в качестве иллюстраций натюрморты принадлежат кисти Георга Флегеля. Этот немецкий художник некоторое время работал в Австрии, а затем переехал во Франкфурт на Майне. В основном, он писал натюрморты маслом и акварелью, на тему фруктов, овощей, цветов и животных. Его работы отличаются тонкой проработкой колорита, идеальной передачей фактуры материалов и поверхностей. Все три натюрморта имеют схожую композицию: на контрастном (темная стена и светлый стол) фоне компактно расположены небольшие и красивые предметы. Вертикальной доминантой этих композиций определен бокал с вином, нож прорезает горизонтальное пространство, подчеркивая координаты плоскости стола. Таким образом, зритель ощущает трехмерное состояние предметов и пространства между ними. Воздушность, движение, подвижность момента подчеркивают присутствующие здесь насекомые: бабочки, стрекозы, божьи коровки. Эти натюрморты Флегеля ограничены рамой, но бесконечны в подробностях идеального микромира.

G.Flegel. meal with bread and seetmeats, oil on wood, 21.9x17.1 Frankfurt am Main, Stadel Museum.

Georg Flegel. meal with bread and seetmeats, oil on wood, 21.9x17.1 Frankfurt am Main, Stadel Museum.

Антуан Стенуинкл. Натюрморт с автопортретом.

Антуан Стинуинкл (Antoine Steenwinkel) Натюрморт с автопортретом, сер. XVII века.

Антуан Стенуинкл (Antoine Steenwinkel) Натюрморт с автопортретом, сер. XVII в.

Этот натюрморт я встретила на днях в художественном музее им. Синебрюхова, в Хельсинки, на выставке «Рубенс, Брейгель, Йорданс», составленной на основе коллекции антверпенского музея. Знакомство с подлинником всегда интереснее репродукций.

Традиция изображать автопортрет в натюрморте типа vanitas (досл. с лат. — суета) не нова, встречается в композициях многих художников того времени. Например, в картинах Клары Петерс, Геррита Доу, Дэвида Байли.

Дэвид Байли. Автопортрет с символами vanitas.

Дэвид Байли. Автопортрет с символами vanitas.

Игра с реальностью, картина в картине — один из популярных приемов в живописи той эпохи. Мастерство художника заключалось в том, что он удивительно органично совмещал портрет и натюрморт, объединяя реалистическую бытовую сцену в картину, наполненную символическим образом бренности бытия.

Возвращаясь к натюрморту Стенуинкла, надо отметить вторую особенность: его работа лаконична в деталях. Здесь,  в отличие от натюрморта Байли, нет многочисленных деталей предметного мира, только картина, череп, часы и книги. То, что поражает в подлиннике и не особо заметно в репродукции на экране компьютера — открытый ящик стола. Эта черная бездна на первом плане затягивает внимание зрителя, заставляя думать не о жизни земной, а о жизни загробной (или ее отсутствии). Художник-рассказчик прячется за собственным автопортретом, хитро улыбается, смотрит на зрителя и будто спрашивает: «Ну как, страшно?» Неприятно. Особенно, когда представляешь, что от физического тела создателя этого шедевра на сегодняшний день остался череп…

В заключении своих размышлений, предлагаю вам отрывок из стихотворения «Размышления в моей комнате» Виллема Годсхалка ван Фоккенброха — голландского поэта середины XVII века, и возможно, приятеля кого-то из живописцев, работавших в жанре still life на тему vanitas:

Король британский со стены
Глядит на всё без интереса,
И в этом смысле мы равны:
Поскольку жизнь всего лишь пьеса,
А люди в ней играть должны.
Один – по действию богат,
Другой – несчастен и ничтожен,
Но одинаков результат:
Тому, кто в гроб уже уложен,
Ничем различья не грозят.
Где предки, коих я не знал,
Почтенные мужи и дамы?
Не странен ли такой финал:
Пусть копия глядит из рамы –
Давно в гробу оригинал.
Смерть ждёт и женщин, и мужчин,
С её приходом в вечность канет
Равно и раб, и господин.
Кто прахом был – тот прахом станет,
Её закон для всех един.
Здесь в комнате забрезжил свет
Для моего земного взгляда,
Здесь понял я , что цели нет,
Что ничего жалеть не надо,
Что всё – лишь суета сует.

P.S. Надеюсь, что мрачное содержание этой статьи не опечалит вас в эти праздничные дни, ведь любой натюрморт, в любом случае, — это прекрасно!