Что выбирает художник?

В выборе предметов, составляющих натюрморт, голландские мастера отличаются от своих коллег из Фландрии, Италии или Франции XVII века. Фламандский натюрморт, как ближайший «собрат» голландского отличается изобилием, мощью и монументальностью, он истинно барочный. Он предлагает зрителю не still-life «тихую жизнь вещей», а демонстрацию фантастического набора предметов, объединенного страстным порывом. Рыба и другие морские обитатели только что пойманы и в них еще теплится жизнь, щебечут птицы, безобразничают обезьяны, как на картинах Снайдерса.

Фрукты, книги, драгоценности, морские раковины, музыкальные инструменты, дорогая посуда – всё это объединено страстным порывом ветра или бури, что мы часто можем увидеть в натюрмортах Яна Давидса де Хема, созданных им в период проживания во Фландрии.

В итальянских натюрмортах того же периода можно увидеть изображения музыкальных инструментов[1] – в различных ракурсах, положениях, с многочисленными подробностями устройства.
В таких натюрмортах ощущается восхищение художника формой инструментов, выпуклостями и выгнутостями.

В голландском натюрморте мы никогда не увидим предметов, подобранных лишь по красоте формы и материала, в компоновке группы вещей всегда есть бытовое, утилитарное объяснение: либо это стол ученого, либо остатки завтрака или ваза с фруктами и цветами. Конечно, художник что-то дополняет, режиссирует, сочиняет, но в целом, голландцы в своих натюрмортах отличаются умением передать теплоту домашнего очага, не вещей, но человека, только что ими пользовавшегося.

В голландской живописи музыкальные инструменты «требуют исполнителя» и больше распространены в жанровой живописи. У голландцев не столько сами музыкальные инструменты являются предметом созерцания, сколько отношение к ним человека: если изображена лютня, то так, что, протянув именно левую руку, мы удобно возьмем инструмент и будем на нем играть. И в отношении других предметов действует тот же принцип: если лежит ложка или нож – то рядом пирог, яблоко или наполовину очищенный лимон. Предметный ряд, расположенный в голландском натюрморте, будто приглашает нас воспользоваться им, он не закрывается, не оборачивается к нам спиной, он приветлив и потому удобен и понятен.

Предметный ряд в старинных натюрмортах подобран гармонично ведь он затрагивает разные чувства восприятия. Люди, воспринимающие окружающий мир преимущественно через звуки, в этих натюрмортах могут услышать звон стекла, шорох струящейся шкурки лимона, бряцанье металлической посуды, нестройный стон задетой случайно лютни, шелест страниц книг. Зрителей, познающих мир через движение, – может увлечь интересный ракурс предмета, сумбурно скомканная скатерть, ровно разрезанный и прямо-таки растерзанный пирог, фрукт, орех, вырезка, гладкая или шершавая фактура предмета, холодность ножа или приятно-теплая мякоть свежей булочки. Наконец, люди, которых информируют глаза, – будут наслаждаться тонкостью колорита, игрой бликов, сочностью цвета, мастерством кисти художника. Натюрморт XVII века, будучи немного разным в разных школах и странах, в целом, удовлетворяет потребности восприятия любого зрителя, может, оттого зритель и ощущает в нём теплоту и радость привычного или удивительного предметного мира.


[1] Часто как аллегория одного из пяти чувств – слуха.

Ботаническая иллюстрация немецко-голландского ареала XVI — начала XVII века

В зарождении ботанической иллюстрации большую роль сыграли первые печатные ботанические трактаты, для иллюстрирования которых использовалась гравюра по дереву. Но все-таки только более позднее изобретение гравирования по металлу позволило сделать результаты этого ремесла сопоставимыми по своим эстетическим характеристикам с произведениями искусства.

Изменения, произошедшие в методах естественнонаучных дисциплин, отразились и в эстетических образах. Именно в это время художники, наряду с ботаниками, энтомологами и зоологами, изучают природный мир. В начале XVII века разделение между ученым и художником еще только начиналось, примеры, когда художник помогал картографу или ботанику и сам живо интересовался предметом изображения – были повсеместно распространены.

В «ботаническом» направлении наиболее активно работали немецкие ученые, например, Отто Брунфельс (Otto Brunfels (Brunsfels, Braunfels) , 1488 (?) — 1534) и Леонарт Фукс (Leonhart Fuchs 1501 — 1566) . Ботанические атласы, созданные этими учеными, не только исправляют ошибки древних трактатов (например, знаменитого Диоскорида), но и дополняют сведения о флоре Германии того времени.

К XVII веку ботанические иллюстрации начали приобретать черты научного знания. Появляются изображения растений в разных ракурсах, в разрезах, изображение семян, спор, корней, плодов, разных стадий цветения и т.д. Меняется принцип формирования списка растений: не по символам, целебности, или употреблению в пищу, а, например, по внешним признакам (цветущие и нецветущие) или по сезону их активности. Растение приобрело статус «подлежащего» в формирующемся сюжетном «синтаксисе», именно к началу XVII века ученый начинает смотреть не на отражение растения в мифологии, истории, жизни человека, а наблюдать его истинную, естественную жизнь.

Моя лекция, посвящённая этому вопросу, опубликована здесь. Приятного просмотра!

«Лавки» Франса Снейдерса

Фламандский художник Франс Снейдерс (Frans Snyders; 1579-1657, Антверпен) уже несколько раз упоминался на страницах этого сайта. Была статья о натюрмортах с обезьянками, о Снейдерсе рассказывалось в контексте экспозиции в Таллинской ратуше, в размышлениях об изобилии мира. Сегодня хочу вам предложить видео-лекцию от Государственного Эрмитажа об огромных полотнах с изображением роскошных лавок и рыночных сцен, где много фруктов и овощей, даров моря, добытой на охоте дичи.  

Nature morte как безупречный аргумент истории

В музейных витринах часто можно встретить черепа, обломки, останки, кусочки костей, в общем, человеческий остов без смущения выставленный во всех подробностях на обозрение нам, живым. Как ни странно, но смерть в этих собраниях nature morte (мёртвой природы) фиксирует и сохраняет память о жизни. Эстетика смерти в пространствах музея поражает разнообразием своих проявлений и отвлечённым отношением к этому в обще-то драматическому и интимному событию. Иногда как-то стыдно, смущённо, нелепо, цинично — ощущать себя рядом с этим некогда подвижным, а теперь навсегда замершим процессом Жизни. Впрочем, многих людей эти осознания не затрагивают, и они умудряются делать славные «селфи», сопоставляя движение и статику, прошлое и настоящее, ни разу не страшась смотреть так близко на своё … будущее!

Мумия египетского жреца в большом зале искусства Древнего Египта, менее известная мумия вождя в зале Пазырыкского кургана (Государственный Эрмитаж, СПб), многочисленные черепа и кости, найденные в эпоху вигингов (Стокгольм, исторический музей),  одетые в остатки одежд и украшений, — предлагаются к экспонированию. Разрушающиеся части земного бытия обретают новую почти вечную жизнь, консервируясь в специальных растворах и условиях.

Да, именно на этих артефактах зиждется историческая наука. Об этом задумывались голландские художники XVII века, предчувствуя эти размышления в своих натюрмортах типа vanitas, с изображением черепов, музыкальных инструментов (погасший звук), затухающей свечи, раковин моллюсков, где когда-то пульсировала жизнь. Смерть была частой гостей в сюжетах живописи, но именно голландцы обращались к этим образам кроме прочего, и через традиции коллекционирования, кунсткамер, музейного экспонирования.

Антуан Стенуинкл (Antoine Steenwinkel) Натюрморт с автопортретом, сер. XVII в.

Недавно я увидела ещё один интересный музей, где масштабное, безвозвратное разрушение воспето симфонией экспонирования. Огромный шведский корабль «Васа», созданный в 1628 году, проплывший в гавани Стокгольма всего 1,5 км, затонул почти со всей командой (450 человек), домашним скотом, посудой, оружием, цветными скульптурами на корме. Корабль был упакован до зубов всем необходимым. Собирался жить крепко и долго, грабить, разбойничать, везти сокровища на родину, быть победителем. Но случилось иначе.  Строительство судна возглавил сам король Густав II Адольф, приказавший вопреки всем предупреждающим расчётам сделать ещё одну палубу, и несмотря на неудачные испытания на берегу, корабль был нагружен и отправлен в путь. Всем очень хотелось денег и славы. Катастрофа была неизбежным финалом этого великолепного, но нежизнеспособного красавца-корабля, который даже сейчас поражает своими размерами жителей мегаполисов, привыкших к гигантомании зодчества.

Затонувший деревянный корабль пробыл на дне Балтийского моря почти 300 лет. Из-за слабой соли, в этих водах не живут какие-то особые черви, съедающие подобные деревянные постройки лет за 20, превращая дело рук человеческих в труху. Васе хотя бы тут повезло. И из всех красавцев-собратьев, нашедших свой последний приют на морском дне, он сохранился почти идеально, был поднят на сушу, очищен, законсервирован и пригоден для экспонирования.

Экспозиция музея сделана безупречно. Можно увидеть разрезы, воссозданные интерьеры, фильмы, интерактивные игры по швартовке и управлению парусом, подробные стенды, рассказывающие об уникальных технологиях вытеснения влаги из пористового дерева и замещения ее специальными полимерами. На ощупь это уже даже не дерево, а плотный, тяжеловатый пластик. В витринах можно рассмотреть фотографии и реальные черепа. Становится не по себе, когда видишь экспонат с двумя рядами зубов: молочными и коренными. Почему-то на Васе были подростки и несколько женщин. Был средних размеров сундук, в котором находился только один предмет — фетровая шляпа, модная и, видимо, очень дорогая, приготовленная для особого случая. Сундук не открывался тоже 300 лет…

Бродя по ярусам этого музея, поднимаясь выше и выше, мысли о консервации смерти в гигантские nature morte всё отчётливее возникали в моей голове. Этот  корабль был настолько продуман и красив, что вполне мог обладать своим интеллектом и повадками, своими причудами и своей судьбой. Всё как у людей. И посмертная участь его оказалась очень похожей на жизнь человека, чьи останки, волею случая, остались невредимы, а потому полезны для изучения и экспонирования.

 

О натюрмортах Голландии далёкого XVII века