Рассказ о натюрмортах: прямая трансляция из залов Государственного Эрмитажа

Интереснейший эксперимент получился! О голландских натюрмортах рассказывают сразу два специалиста: искусствовед и ботаник. 

Шедевры Лейденской коллекции в Государственном Эрмитаже. Эпоха Рембрандта и Вермеера

Теперь лейденская коллекция приехала и в Санкт-Петербург. По волею случая, по приглашению общества «Друзья Эрмитажа» мне удалось побывать на этой выставке накануне официального открытия. И это оказалось, действительно, счастьем. Из душных залов, наполненных почти доверху преимущественно азиатскими туристами, я попала в прохладу и полумрак просторного
Николаевского зала. «Здесь нет людей, здесь тишина, здесь только Бог, да я… » — почти индивидуальное общение с картинами создаёт иное впечатление. Ну, разница такая же как интимный разговор с другом в кафе или шумная тусовка в баре. Возможно и то, и другое, но впечатления разные. 

О коллекции. Многие источники уже писали о ней подробно. О том, что наш современник Томас Каплан с юных лет восхищался творениями Рембрандта и мастеров голландского золотого века. Тем не менее лишь в 2003 году он узнал, что далеко не все шедевры столь любимой им эпохи, включая работы самого Рембрандта, находятся в музеях и что многие из них доступны на художественном рынке. С этого момента он совместно с супругой начал свою невероятно амбициозную коллекционерскую деятельность. И вот 82 работы, где 80 картин и 2 рисунка — перед нами. 

О концепции. Выставка объединяет коллекцию Каплан и некоторые картины из коллекции Эрмитажа. Выстраивается некий диалог. Концепция выявлена чётко и просто в оформлении. Если приглядеться к оформлению картин: «наши» в золотых барочных рамах, остальные — в традиционных чёрных рамах, эбенового дерева, впрочем очень красивых, не отвлекающих, но деликатно заканчивающих композицию. Хранитель коллекции голландской живописи в Эрмитаже И.А. Соколова комментирует так: «Не случайно, я должна сказать, что отбор картин Лейденской коллекции очень напоминает отбор XVIII века. В какой-то степени этот диалог неслучаен с собранием Екатерины II, потому что те же мастера были в очень высоком спросе у коллекционеров XVIII века. Прежде всего, конечно, Рембрандт и его окружение и мастера Лейденской школы, мастера тонкого письма. Всегда маленькие картины, очень дорогостоящие, они как раз на антикварном рынке в XVIII веке имели самую высокую стоимость и представляли желанные произведения для коллекций знатоков и знаменитых княжеских собраний, поэтому они все в XVIII веке попали в прославленные коллекции. И так случилось, что несколько вещей, восемь вещей могут составить разговор с произведениями из Лейденской коллекции».

Круг произведений. Кроме того, акцент сделан на лейденских художниках, в качестве опоры взяты мощные столпы голландской живописи «золотого» XVII века:
двенадцать живописных творений и один рисунок Рембрандта Харменса ван Рейна,
по одному произведению Яна Вермеера Делфтского и Карела Фабрициуса, две картины Франса Халса,
девять картин Геррита Дау/Доу, четыре работы Яна Ливенса etc.

О выставке. Нейтрального сероватого оттенка перегородки делят зал на смысловые зоны, обозначенные подписями: портреты, аллегории чувств и искусств, развлечения, музыка, мифология, повседневность, карнавалы и многое другое. Такая чёткость в подаче визуального материала позволяет зрителю получить не только эмоциональное впечатление, но и вникнуть в тот интеллектуальный диалог, к которому призывают создатели выставки. В общем полумраке каждая картина насыщена своим локальным освещением. И это очень важно для восприятия старинной живописи — чётче видно, и зрительно, и психологически! Подобный тип освещения я видела на выставке в Таллинской ратуше. Подробное описание картины, с деликатным указанием на возможную символическую трактовку меня порадовал особенно — возможно, но необязательно, ведь вещь, изображённая с такой любовью к её материальным проявлениям вполне может быть ценна сама по себе.

Что мне понравилось особенно? То, от чего появились сильные чувства, конечно! Это эрмитажная «Старушка у камина» Якопа де Врела, которую рифмуют вот с этим вариантом. Почувствовать разницу можно только находясь рядом с картинами: на первой — напряжённое вглядывание в будущую пустоту, на второй — унылая повседневность…

Рассмешила вот эта картина Питера ван Лара «Автопортрет с атрибутами занятий магией» — думаю, что художник сам веселился, когда её создавал. Юмора и эксперимента там много!

Ну и очередная медитация перед картиной Вермеера «Девушка за верджиналом» (тоже из коллекции Эрмитажа). Это тот редкий случай, когда красота линий, невозможность что-то добавить или убавить, восторг от уюта и теплоты красок — уводит в мечтательный мир «закартинья»…

В тексте использован материал с сайтов:

Государственный Пушкинский музей

Интервью с И.А. Соколовой

О натюрмортах Голландии далёкого XVII века

Питер де Хоох. Хозяйка и служанка

В бытовом жанре Голландии XVII века художники изображали те ситуации, которые могли бы случиться в жизни. Жанровые сцены «малых голландцев» – это крепкие композиции, которые были поставлены в мастерской художника, с помощью актеров и моделей. Жанровые сцены изображают не конкретных людей, а типы обстоятельств и обобщенные характеры, чтобы получился эффект «как в жизни». Этого эффекта мастерски достигает в своих работах Питер де Хоох (де Хох).

В картине «Хозяйка и служанка» Питера де Хоох (Pieter de Hooch, Hoogh, 1661-63, 53×42, х.м., Санкт-Петербург, Государственный Эрмитаж) композиция держится на четком ритме вертикальных прямых: калитка, детали ограждения, устремившийся вверх цветок в вазоне, вертикаль дома на заднем плане, ставни, окна, дверной проем. Помимо очевидных геометрических вертикалей можно еще учесть и ряд менее заметных: деревья, устремившиеся в небо, осанка хозяйки, плетеная корзина, стоящая рядом служанка. Но именно небольшой наклон фигуры служанки нарушает порядок параллельных линий и создает некий конфликт форм и кульминацию.

Цветовой тон в этой картине подчинен ровному освещению светлого, но не солнечного дня. Так, перекличка красного, кирпичного, светло-красного и розоватого объединяет колорит и в то же время, формирует кульминационные точки.

Но, говоря об этой картине де Хооха сложно утверждать с уверенностью, что художник употребил иносказательный язык символов, создавая аллегорию жизни-смерти или портрет тяжело больной женщины, готовящейся к смерти. Возможно, эта интерьерная картина, с крепкой композицией, красивым гармоничным колоритом, настроением спокойствия и умиротворения должна была украсить комнату заказчика, воспевая порядок и спокойную красоту бюргерского мира.

Устрицы в картинах бытового жанра голландских мастеров XVII века

Сюжеты голландской живописи часто нуждаются в прояснении деталей быта, прежде всего из-за того, что в бытовом жанре в отличие от религиозного или мифологического теряется матрица сюжета. Что делают обычные люди в обычном интерьере? Это выяснить гораздо сложнее, нежели разобраться в отношениях Венеры и Юпитера. В связи с этим художники прибегали к помощи предметов-подсказок, которые укрепились в своих эмблематических правах в течение нескольких веков и могли рассказать о подтексте ситуации. В продолжение этой идеи обратим внимание на частую деталь композиций «Блудный сын», «Веселящаяся компания» — это устрицы.
Устрицы – самая часто встречающаяся еда в контексте голландской бытовой живописи XVII века. Изображение мужчины и женщины часто дополняется натюрмортом из устриц. Есть версия, что устрицы – это устойчивый символ эротического подтекста подобных композиций. И эта версия появилась не без оснований.

Начиная со времен античности, устрицы привлекали внимание людей своими необычными свойствами и становились «героями» многочисленных историй. Не случайно в работах на мифологические темы Франса Флориса или Корнелиуса ван Харлема мы видим веселящихся Богов под открытым небом, на фоне голландского пейзажа. Они пьют вино, играют на музыкальных инструментах (современных для художника) и едят устриц. В картине Дирка Халса мы видим похожую композиционную схему, только герои одеты в современные для XVII века праздничные наряды, интерьер – роскошен, а на столе – устрицы.
Ссылаясь на статью западного искусствоведа Лианы Чейни′, мы предлагаем выделить несколько периодов, когда сюжеты с устрицами становятся популярными. Во-первых, это картины 1610-1635 годов, они сохраняют атмосферу праздника (наряды, обстановка, раскованные жесты и позы). Это сцены в интерьере или на природе, герои едят устриц, створки моллюсков разбросаны на траве или на полу.

Второй раз сюжеты с устрицами в бытовой живописи появляются в 1660-1680  годы, хотя в период с 1635 по 1660  устрицы продолжают изображаться лишь в натюрмортах′′. Отличительной особенностью «второй волны» жанровых сцен с устрицами является трансформация сюжетной завязки. Теперь это сцены в кухонном интерьере или в спальне, с одним или двумя героями, интимная обстановка напоминает мотив свидания, а морализаторская трактовка сюжета становится все более очевидной и навязчивой. Например, в картинах Метсю, Охтервелта, Стена, Мириса кавалер предлагает даме отведать устриц, то есть, переводя на вербальный язык – это демонстрация флирта, соблазнения, любовной прелюдии.

Картина Яна Стена «Легко пришло – легко уйдет» демонстрирует очевидное послание о пороках чревоугодия и роскоши. Об этом свидетельствует бытовая сцена, развертывающаяся под изображением Фортуны на шаре. Слуга, раскрывающий устрицу для хозяина дома, женщина, наливающая вино в хрустальный бокал – все это признаки роскошной греховной жизни, итог которой – надпись над камином и одноименное название этого произведения′′′ . Ян Стен изображает в одной картине несколько поколений (мальчик, старик-слуга, хозяин среднего возраста, молодая женщина, молодой мужчина), уродливую старость и привлекательность молодости, страсть игры, желание потреблять – все под «знаменем» Фортуны, благословляющей это действо, все это как поток жизни в целом, во всех ее проявлениях.

Изысканное кулинарное блюдо — устрицы, часто фигурировало в живописных композициях, обозначая наслаждение, одно из пяти чувств, торжество изобилия и плодородия Богов, а позже — соблазнение, флирт, любовную игру или даже порок чревоугодия и сладострастия. Новое время привносило новые значения в предметный символ.

__________________________________________________________________

  • ′ Liana De Girolami Cheney. The Oyster in Dutch Genre Paintings: Moral or Erotic Symbolism. Artibus et Historiae, Vol. 8, No. 15 (1987), pp. 135-158
  • ′′ В 1668 году Голландия приобрела господство в отрасли ловли жемчуга в водах Индийского океана. Этот факт мог напомнить художникам о теме устриц в живописи, несмотря на то, что моллюск с жемчужиной принципиально отличается от съедобной устрицы.
  • ′′′ Cit.from Liana De Girolami Cheney. The Oyster in Dutch Genre Paintings: Moral or Erotic Symbolism. Artibus et Historiae, Vol. 8, No. 15 (1987), pp. 146: «Joachim Camerarius, another seventeenth century Dutch writer, borrows Alciati’s emblem on gula and sets down in his emblem book «Falsa ossa momordit» («It pains the deceitful heart,» Fig. 19).31 In his text, Symbolorum ac Emblematum Ethico-politicorum, Camerarius explains Alciati’s emblem as meaning gula and luxuria (gluttony and lust — two of the Seven Deadly Sins) and elaborates on the dangers of over indulging in physical desires; he says that drinking to excess parallels the voracious appetite of the oyster itself».