Круг неаполитанских натюрмортов XVII века: семья Рекко

Предлагаю сегодня заглянуть в большую неаполитанскую семью художников-натюрмортистов, живших и творивших в XVII веке. Итак, начнём. Главное, не терять генеалогическую нить повествования семейства Рекко. 

Джузеппе Рекко (Giuseppe Recco, 1634-1695) — итальянский художник, представитель так называемой неаполитанской школы. 
Его отец — Джакомо Рекко (Giacomo Recco 1603-1653) тоже был художником, как и его дядя, Джованни Баттиста Рекко (Giovan Battista Recco, 1615 — 1660). Все они писали натюрморты с изображением фруктов, овощей, моллюсков, морских раковин, животных, иногда аллегорий «Пять чувств». 

Натюрморты Джакомо Рекко, цветы в вазе (на урне?) — написаны по известной схеме букета в нише. Видно, что художник был знаком с фламандскими натюрмортами этого период, например, с композицией букетов Амброзиуса Босхарта старшего, а кроме того, с натуралистической манерой Караваджо и с его же густой и контрастной светотенью. Работы Джакомо Рекко одно время приписывались мастеру фресковой живописи XVI века, Джованни Удине (Нанни).

Далее, следуя от старшего к младшему поколению, посмотрим на работы его младшего брата Джованни Баттиста Рекко. Судя по его свободным, роскошным композициям с изобильными дарами природы, есть основания предполагать, что Джованни путешествовал в Испанию, и такие мастера, как Веласкес или Хамен и Леон оказали серьёзное влияние на выбор сюжетов его натюрмортов. Впрочем, идеи караваджизма в его работах тоже вполне заметны. Живопись Джованни Баттиста Рекко оказала влияние на становление следующего поколения: Джузеппе Рекко и Паоло Порпора (Paolo Porpora, 1617 — 1673).

Наконец, Джузеппе Рекко — наиболее знаменитый из семьи Рекко, тоже мастер натюрмортной живописи. В его живописи заметны влияния фламандца Абрахама Брейгеля (1631 — 1697) и итальянца Джузеппе Баттиста Рупполо (1629 — 1693). К середине и второй половине XVII века неаполитанским художникам было сложно соревноваться с фламандскими и голландскими мастерами в деле передачи фактуры материалов и поверхностей, в передаче тактильных ощущений и вкуса. Но и они нашли свою нишу в этом популярнейшем жанре, сделав акцент на интересные и нестандартные композиции, на выбор предметов, их ракурсов, освещения, иногда интерпретации и обобщения (например, те же «Пять чувств«).

Есть версия, что побывав в Милане, Джузеппе посетил мастерскую своего коллеги Эваристо Баскениста, который мастерски изображал сложные композиции из музыкальных инструментов. Также  известно, что Рекко-младший получил приглашение на работу ко двору испанского короля. Столь выгодный поворот в карьере он, конечно, принял, и уже до конца жизни в родной Неаполь не возвращался. 

  • https://ru.wikipedia.org/wiki/Рекко,_Джузеппе 
  • https://www.wga.hu/frames-e.html?/html/r/recco/index.html 

«Лавки» Франса Снейдерса

Фламандский художник Франс Снейдерс (Frans Snyders; 1579-1657, Антверпен) уже несколько раз упоминался на страницах этого сайта. Была статья о натюрмортах с обезьянками, о Снейдерсе рассказывалось в контексте экспозиции в Таллинской ратуше, в размышлениях об изобилии мира. Сегодня хочу вам предложить видео-лекцию от Государственного Эрмитажа об огромных полотнах с изображением роскошных лавок и рыночных сцен, где много фруктов и овощей, даров моря, добытой на охоте дичи.  

Шедевры Лейденской коллекции в Государственном Эрмитаже. Эпоха Рембрандта и Вермеера

Теперь лейденская коллекция приехала и в Санкт-Петербург. По волею случая, по приглашению общества «Друзья Эрмитажа» мне удалось побывать на этой выставке накануне официального открытия. И это оказалось, действительно, счастьем. Из душных залов, наполненных почти доверху преимущественно азиатскими туристами, я попала в прохладу и полумрак просторного
Николаевского зала. «Здесь нет людей, здесь тишина, здесь только Бог, да я… » — почти индивидуальное общение с картинами создаёт иное впечатление. Ну, разница такая же как интимный разговор с другом в кафе или шумная тусовка в баре. Возможно и то, и другое, но впечатления разные. 

О коллекции. Многие источники уже писали о ней подробно. О том, что наш современник Томас Каплан с юных лет восхищался творениями Рембрандта и мастеров голландского золотого века. Тем не менее лишь в 2003 году он узнал, что далеко не все шедевры столь любимой им эпохи, включая работы самого Рембрандта, находятся в музеях и что многие из них доступны на художественном рынке. С этого момента он совместно с супругой начал свою невероятно амбициозную коллекционерскую деятельность. И вот 82 работы, где 80 картин и 2 рисунка — перед нами. 

О концепции. Выставка объединяет коллекцию Каплан и некоторые картины из коллекции Эрмитажа. Выстраивается некий диалог. Концепция выявлена чётко и просто в оформлении. Если приглядеться к оформлению картин: «наши» в золотых барочных рамах, остальные — в традиционных чёрных рамах, эбенового дерева, впрочем очень красивых, не отвлекающих, но деликатно заканчивающих композицию. Хранитель коллекции голландской живописи в Эрмитаже И.А. Соколова комментирует так: «Не случайно, я должна сказать, что отбор картин Лейденской коллекции очень напоминает отбор XVIII века. В какой-то степени этот диалог неслучаен с собранием Екатерины II, потому что те же мастера были в очень высоком спросе у коллекционеров XVIII века. Прежде всего, конечно, Рембрандт и его окружение и мастера Лейденской школы, мастера тонкого письма. Всегда маленькие картины, очень дорогостоящие, они как раз на антикварном рынке в XVIII веке имели самую высокую стоимость и представляли желанные произведения для коллекций знатоков и знаменитых княжеских собраний, поэтому они все в XVIII веке попали в прославленные коллекции. И так случилось, что несколько вещей, восемь вещей могут составить разговор с произведениями из Лейденской коллекции».

Круг произведений. Кроме того, акцент сделан на лейденских художниках, в качестве опоры взяты мощные столпы голландской живописи «золотого» XVII века:
двенадцать живописных творений и один рисунок Рембрандта Харменса ван Рейна,
по одному произведению Яна Вермеера Делфтского и Карела Фабрициуса, две картины Франса Халса,
девять картин Геррита Дау/Доу, четыре работы Яна Ливенса etc.

О выставке. Нейтрального сероватого оттенка перегородки делят зал на смысловые зоны, обозначенные подписями: портреты, аллегории чувств и искусств, развлечения, музыка, мифология, повседневность, карнавалы и многое другое. Такая чёткость в подаче визуального материала позволяет зрителю получить не только эмоциональное впечатление, но и вникнуть в тот интеллектуальный диалог, к которому призывают создатели выставки. В общем полумраке каждая картина насыщена своим локальным освещением. И это очень важно для восприятия старинной живописи — чётче видно, и зрительно, и психологически! Подобный тип освещения я видела на выставке в Таллинской ратуше. Подробное описание картины, с деликатным указанием на возможную символическую трактовку меня порадовал особенно — возможно, но необязательно, ведь вещь, изображённая с такой любовью к её материальным проявлениям вполне может быть ценна сама по себе.

Что мне понравилось особенно? То, от чего появились сильные чувства, конечно! Это эрмитажная «Старушка у камина» Якопа де Врела, которую рифмуют вот с этим вариантом. Почувствовать разницу можно только находясь рядом с картинами: на первой — напряжённое вглядывание в будущую пустоту, на второй — унылая повседневность…

Рассмешила вот эта картина Питера ван Лара «Автопортрет с атрибутами занятий магией» — думаю, что художник сам веселился, когда её создавал. Юмора и эксперимента там много!

Ну и очередная медитация перед картиной Вермеера «Девушка за верджиналом» (тоже из коллекции Эрмитажа). Это тот редкий случай, когда красота линий, невозможность что-то добавить или убавить, восторг от уюта и теплоты красок — уводит в мечтательный мир «закартинья»…

В тексте использован материал с сайтов:

Государственный Пушкинский музей

Интервью с И.А. Соколовой

Nature morte как безупречный аргумент истории

В музейных витринах часто можно встретить черепа, обломки, останки, кусочки костей, в общем, человеческий остов без смущения выставленный во всех подробностях на обозрение нам, живым. Как ни странно, но смерть в этих собраниях nature morte (мёртвой природы) фиксирует и сохраняет память о жизни. Эстетика смерти в пространствах музея поражает разнообразием своих проявлений и отвлечённым отношением к этому в обще-то драматическому и интимному событию. Иногда как-то стыдно, смущённо, нелепо, цинично — ощущать себя рядом с этим некогда подвижным, а теперь навсегда замершим процессом Жизни. Впрочем, многих людей эти осознания не затрагивают, и они умудряются делать славные «селфи», сопоставляя движение и статику, прошлое и настоящее, ни разу не страшась смотреть так близко на своё … будущее!

Мумия египетского жреца в большом зале искусства Древнего Египта, менее известная мумия вождя в зале Пазырыкского кургана (Государственный Эрмитаж, СПб), многочисленные черепа и кости, найденные в эпоху вигингов (Стокгольм, исторический музей),  одетые в остатки одежд и украшений, — предлагаются к экспонированию. Разрушающиеся части земного бытия обретают новую почти вечную жизнь, консервируясь в специальных растворах и условиях.

Да, именно на этих артефактах зиждется историческая наука. Об этом задумывались голландские художники XVII века, предчувствуя эти размышления в своих натюрмортах типа vanitas, с изображением черепов, музыкальных инструментов (погасший звук), затухающей свечи, раковин моллюсков, где когда-то пульсировала жизнь. Смерть была частой гостей в сюжетах живописи, но именно голландцы обращались к этим образам кроме прочего, и через традиции коллекционирования, кунсткамер, музейного экспонирования.

Антуан Стенуинкл (Antoine Steenwinkel) Натюрморт с автопортретом, сер. XVII в.

Недавно я увидела ещё один интересный музей, где масштабное, безвозвратное разрушение воспето симфонией экспонирования. Огромный шведский корабль «Васа», созданный в 1628 году, проплывший в гавани Стокгольма всего 1,5 км, затонул почти со всей командой (450 человек), домашним скотом, посудой, оружием, цветными скульптурами на корме. Корабль был упакован до зубов всем необходимым. Собирался жить крепко и долго, грабить, разбойничать, везти сокровища на родину, быть победителем. Но случилось иначе.  Строительство судна возглавил сам король Густав II Адольф, приказавший вопреки всем предупреждающим расчётам сделать ещё одну палубу, и несмотря на неудачные испытания на берегу, корабль был нагружен и отправлен в путь. Всем очень хотелось денег и славы. Катастрофа была неизбежным финалом этого великолепного, но нежизнеспособного красавца-корабля, который даже сейчас поражает своими размерами жителей мегаполисов, привыкших к гигантомании зодчества.

Затонувший деревянный корабль пробыл на дне Балтийского моря почти 300 лет. Из-за слабой соли, в этих водах не живут какие-то особые черви, съедающие подобные деревянные постройки лет за 20, превращая дело рук человеческих в труху. Васе хотя бы тут повезло. И из всех красавцев-собратьев, нашедших свой последний приют на морском дне, он сохранился почти идеально, был поднят на сушу, очищен, законсервирован и пригоден для экспонирования.

Экспозиция музея сделана безупречно. Можно увидеть разрезы, воссозданные интерьеры, фильмы, интерактивные игры по швартовке и управлению парусом, подробные стенды, рассказывающие об уникальных технологиях вытеснения влаги из пористового дерева и замещения ее специальными полимерами. На ощупь это уже даже не дерево, а плотный, тяжеловатый пластик. В витринах можно рассмотреть фотографии и реальные черепа. Становится не по себе, когда видишь экспонат с двумя рядами зубов: молочными и коренными. Почему-то на Васе были подростки и несколько женщин. Был средних размеров сундук, в котором находился только один предмет — фетровая шляпа, модная и, видимо, очень дорогая, приготовленная для особого случая. Сундук не открывался тоже 300 лет…

Бродя по ярусам этого музея, поднимаясь выше и выше, мысли о консервации смерти в гигантские nature morte всё отчётливее возникали в моей голове. Этот  корабль был настолько продуман и красив, что вполне мог обладать своим интеллектом и повадками, своими причудами и своей судьбой. Всё как у людей. И посмертная участь его оказалась очень похожей на жизнь человека, чьи останки, волею случая, остались невредимы, а потому полезны для изучения и экспонирования.

 

О натюрмортах Голландии далёкого XVII века